История одной люстры
Люстру достали в семьдесят третьем. Галина Степановна записалась в феврале, всю весну отмечалась по субботам, а в октябре знакомая из торга позвонила и сказала одно слово — «пришла». Дальше действовали, как при пожаре: муж, зять знакомой, рама от детской коляски вместо тележки. Чехословакия, двенадцать рожков, восемьдесят четыре подвески, вес — как у холодильника. Холодильник у них уже был, так что теперь было всё. О Чехословакии в семье с тех пор говорили уважительно, как о дальней родственнице, которая помогла.
Вешали вдвоём с соседом, с перекурами и одним негромким скандалом. Вечером включили. Через десять минут снизу поднялась соседка — как бы за солью.
Потолок в квартире был два шестьдесят. Люстра рассчитывалась явно на другой — с лепниной, эхом и роялем. Рослых гостей сажали с краю стола, и они весь вечер сидели чуть пригнувшись, как в гостях у начальства. Зато по воскресеньям, если случалось солнце, на ковре лежали радужные пятна, и кот на них охотился. Поймать не вышло ни разу, но кот считал иначе.
Мыли её раз в год, в конце декабря. Подвески снимали по одной и раскладывали на расстеленный «Труд», мыли водой с уксусом, вытирали старой наволочкой; процедура занимала день и называлась «делать свет». В восемьдесят четвёртом одна подвеска закатилась под сервант. Нашлась только к весне, но лезть под потолок из-за одной никто не полез. Подвеску поселили в серванте, в чашке от «Мадонны» с отбитой ручкой. Так и жили: восемьдесят три наверху, одна в чашке.
Считалось, что хрусталь — к деньгам. Примета работала с перебоями, а в девяносто втором отказала совсем. Продали ковёр. Продали «Мадонну» — чашка уцелела по причине отбитой ручки. Насчёт люстры зять Володя навёл справки: выходило прилично, месяца три можно было жить. Галина Степановна выслушала цифру и сказала, что люстра — некомплект, восемьдесят три подвески из восьмидесяти четырёх, кто такую возьмёт. Довод был копеечный. Спорить с ним почему-то не стали.
В две тысячи третьем дочь Лена затеяла евроремонт. Натяжной потолок опустился на двенадцать сантиметров, и люстра стала бы доставать гостям до переносицы. Прораб предложил точечные светильники, девять штук, и был прав. Люстру разобрали за вечер, завернули каждую подвеску в «Аргументы и факты» и подняли на антресоли. Чашка поехала в коробку с ёлочными игрушками, на антресоли соседние.
В десятом году Галины Степановны не стало. Катя, внучка, забрала обе коробки, не открывая, и пятнадцать лет возила их по съёмным квартирам, как возят документы. В каждую новую квартиру коробки въезжали первыми и первыми же поднимались на антресоли.
Дом в Барвихе достроили к весне двадцать шестого. Жанр называется «тихая роскошь» — это когда очень дорого, но как будто нечаянно. Дизайнер, человек деликатный, предлагал под четырёхметровый потолок «что-то полегче»: литое стекло, матовое, ручная работа. Показывал рендеры; на рендерах было убедительно.
Катя вместо ответа открыла коробку. «Аргументы и факты» за март две тысячи третьего всё ещё обещали реформу ЖКХ. Под газетой лежали подвески — на просвет уже не белые, а чуть тёплые, как страницы старого журнала.
Дизайнер подержал одну на свет и попросил два дня. Через два дня он произнёс «патина» и «честное стекло», и по интонации стало понятно, что сопротивление окончено.
Вешал электрик Сергей Палыч. Полдня, со стремянки, ворча, что нынешние светильники — воздух один, а тут вещь, есть за что подержаться. Вокруг стоял новый дом, безупречный и первый: травертин как на рендере, латунь как в шоуруме, свет расписан по сценариям. Люстра была здесь единственной вещью, которая где-то уже висела. Зато потолок — четыре двадцать — впервые в её жизни оказался ей впору.
Последней Катя достала чашку — ту самую, с отбитой ручкой; подвеска в ней так и лежала. Палыч поднялся ещё раз и повесил восемьдесят четвёртую на пустой крючок, сорок два года как свободный. Теперь комплект полный, и люстру наконец можно продавать. Никто не собирается.