Дверь

Дверь поставили в шестьдесят первом, вместе с квартирой.

Сосна, филёнка, две петли, ручка на винтах. Завод выпускал таких четыреста штук в день и ни одной не помнил в лицо; из четырёхсот эта отличалась только адресом. Служба ей выпала нехитрая: держать тепло, пропускать запахи с кухни и закрываться, когда по ту сторону учили уроки.

В шестьдесят четвёртом на ней завели ростомер. Лена, пятки к плинтусу, линейка на макушку, отметка химическим карандашом. Мерили по воскресеньям, после завтрака. Лена подозревала мать в занижении.

В семидесятых дверь выкрасили голубым. Цвета тогда не выбирали, а доставали, и голубой случился со всем районом одновременно. Ростомер ушёл под слой целиком. По воскресеньям больше не мерили.

В семьдесят третьем мимо двери проносили люстру. Дверь на всякий случай распахнули до стены и придержали стулом. Хлопали ею за всю жизнь редко и по делу.

В восемьдесят седьмом её перекрасили белым — в квартире ждали прибавления. Прибавление выросло и в девяностых завело на двери второй ростомер, поверх всех слоёв. Мерилась Катя охотно и за каждую отметку требовала вознаграждение. Способ, впрочем, был тот же: пятки к плинтусу, линейка на макушку, тот же химический карандаш.

В две тысячи третьем Лена затеяла евроремонт. Евроремонт отличался от ремонта тем, что после него квартиру было не узнать; в этом и была цель. «Чтобы у мамы было как у людей», — сказала Лена прорабу. Прораб не возражал.

Потолок стал натяжным, свет точечным. Двери поменяли все: ламинат, цвет «миланский орех», лёгкие, как коробки от тортов. В подъезде месяц здоровались уважительнее.

Галина Степановна в новой квартире первое время спрашивала, где что лежит.

Старую дверь с ростомерами Лена велела не выбрасывать, а отвезти на дачу: «На даче пригодится». Зачем — не сказала.

Дача вообще то место, куда вещи уходят не умирать: дома им уже нельзя, а на помойку — тем более.

Дверь положили на козлы и накрыли клеёнкой. Столешницей она работала даже лучше, чем дверью: не скрипела, держала ровно, и никто не требовал от неё закрываться. На ней перебирали смородину и закатывали банки. От банок оставались ровные круги — по кругу за сезон.

В десятом году Галины Степановны не стало. Дверь на даче об этом не узнала.

Банки закатывали по-прежнему. Кругов набралось двадцать три.

В декабре двадцать шестого Лена впервые приехала смотреть достроенный дом. Банки из багажника она выставила прямо на травертин в холле. Травертин выдержал.

Дом она обошла, как приёмная комиссия. Площадь похвалила тем тоном, каким хвалят чужое здоровье. Разводку — по существу. Дольше всего пробыла в котельной. «Котельная — это правильно, — сказала она. — Красоту всякий сделает».

Котёл гудел ровно.

Про люстру, которую в две тысячи третьем сама снимала и сама заворачивала в газету, не сказала ни слова.

На кухне из сумки появился крыжовник: «Твой любимый. Я две положила». Крыжовник Катя ненавидела с детства, ровно и без перерывов. Взяла обе.

Оборону Катя готовила заранее: папку со сценариями света — «утро», «вечер», «гости», плотная бумага, латунные уголки. Папка пролежала на виду до самого отъезда. Лена её не открыла.

Дизайнер, человек деликатный, тем временем искал в дом «дверь с историей». Рынок отвечал каталогами. Дверь с историей — это новая дверь, которой прошлое сделали на прошлой неделе. Червоточину наносит жучок, работающий по прейскуранту, и выходит втрое дороже двери без истории.

Каталог листали при Лене. «Дверь? — сказала Лена. — Так дверь у меня на даче лежит. Банки же на чём-то стоят». Каталог закрыли.

Дверь привезли в мастерскую вместе с кругами. В акте приёмки круги записали как утраты; возражать никто не стал.

Реставратор сделал пробные расчистки, окошками, и читал вслух, сухо: сверху эмаль, конец восьмидесятых. Под ней голубой, масло — семидесятые. Ниже белила. «Дальше не красили. Лет пятнадцать, до самого снятия». — «Не до того было», — сказала Лена.

В мастерской пахло смывкой.

Когда отмыли столешную сторону, проступил карандаш: чёрточки, даты, девяностые. Катя себя узнала.

Второй ростомер нашёлся в расчистке, под голубым. Тот же карандаш, даты на тридцать лет старше. «Этот уже не ваш», — сказал реставратор. «Мой, — сказала Лена. — Я для своего возраста маленькая была». И ушла ставить чайник.

Назавтра реставратор дозвонился Кате — шестым звонком из одиннадцати за то утро. Она в это время решала вопрос с доставкой зеркала и, по второй трубке, с расчисткой подъезда к воротам.

Вариантов было три. Расчистить до массива и промаслить — будет честная сосна, как новая. Заколеровать в тон остальным дверям. Трещины пролить золотом — японская техника, сейчас часто просят.

Катя дослушала до золота.

«Не надо до дерева, — сказала она между зеркалом и воротами. — Просто помойте». Зеркало привезли к вечеру.

В доме, где всё было сделано по индивидуальным размерам, под неё перекладывали проём: дверь была стандартная. Проём в гостевую вышел единственным в доме по ГОСТу.

Восемь остальных дверей ходили на доводчиках и закрывались бесшумно. Девятую было слышно на весь дом: за двадцать три года на козлах она рассохлась и держала щель. Плотник предлагал подогнать по месту — подгонять не дали.

В конце декабря Лена приехала снова и похвалила восемь дверей: доводчики, грамотно, не хлопают.

Про девятую не сказала ни слова.

В последнюю субботу декабря в доме первый раз делали свет.

Домработница подступила к люстре с пульверизатором и микрофиброй. Лена молча отобрала и то и другое. Домработнице оставили чайник.

Снимать по одной, слева направо. Мыть водой с уксусом. Вытирать наволочкой.

Старой наволочки не нашлось — дом был новый весь, без исключений. Новую, по распоряжению Лены, постирали трижды: новая царапается. Готовность Лена проверяла щекой.

Катя мыла подвески первый раз в жизни — все восемьдесят четыре, по одной. Лена стояла рядом и не подсказывала. Поправила один раз: не тереть — окунать. В папке со сценариями света такого сценария не было.

Воды ушло три таза.

Уксус в новом доме нашёлся только бальзамический, по цене коньяка. Подвески разницы не заметили.

Гостевую отдали Лене. Из девяти дверей дома слышно одну, и по вечерам из-под неё видно свет.